Недавно на сцене Музыкального театра им. К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко прошла премьера спектакля Лаборатории Лавровских под названием "ХореоДрама". Драма и хореография – неразъединимое целое – убеждены авторы, и зрителям-соучастникам творческого события было трудно с этим не согласиться. Вечер делился на две части – до антракта опус Леонида Лавровского-Гарсиа "Хоровод" (по пьесе А. Шницлера), а после антракта – встреча с мэтром русской хореографии Михаилом Лавровским, выступающим одновременно в качестве режиссёра-балетмейстера и актёра действа под названием "Ричард III" (в качестве содержательной основы взята историческая драма У. Шекспира).

В "Хороводе" привлек оригинальный язык изложения материала –пластика, напоминающая экспрессивную итальянскую речевую манеру "без сита" – когда слова равны мыслям, и создаётся ощущение, что всё в жизни случается одномоментно. Чувствуется в этом и отзвук немого кино, но такого, каким оно было бы, возникнув, как жанр в 21-ом веке. Отточенность, рьяность, отрывистость жестов, поз, механическая развитость тела, его упругость, настроенность на короткую дистанцию – такая пластика способна стать носителем идеи о гнетущем каждого человека желании собственной бесконечности во времени, и из-за подсознательного сопротивления несбыточности желанного, спасение в чём-то ненавязчиво коротком.

А начинается всё с колыбели… Она раскачивается, как маятник – включается время новой жизни …. За маятником – крадущееся стадо трусов. Смерть с косой разгуливает рядом и готова предложить руку каждому. Страх гонит фамильярный хоровод веселья. Главное чудо мира – Чудо Рождения – опошляется. Несуразная толпа останавливается рядом с невинным свёртком с чувством дурного превосходства – небрежно кидает в его сторону лицемерные поцелуйчики, сладко сюсюкает, играет в "плюти-плюти" развращёнными перстами… Не трудно догадаться, каким будет дальнейшее воспитание и дальнейшая жизнь… – контрасты и несуразности – торжество банальности.

Зрители становятся свидетелями жанровых любовных сценок, типовых кухонно-спальных разборок между мужчинами и женщинами. Секс – как отдушина, как возможность снять стресс, как взрослая соска-пустышка; секс, как наркотик, как возможность спрятаться от собственных страхов и проблем, секс, как некая форма насилия, несмотря на то , что, по сути своей, является одной из форм наивысшей гармонии между людьми.

Заскучавшая от примерной халатно-тапочной жизни семейная пара – как следствие измена мужа с молоденькой–"пожирательницей бриллиантов"; домогательства истомившейся дамы к мужчине-солдафону, и, после длительных изощрённых страстных дамских прелюдий, грубый секс, равнозначный деловому скорому походу в общественный туалет. В итоге – удовлетворённый своей самцовой самостью бестактный мужик, и ошарашенная, абсолютно неудовлетоворённая, ещё более разочарованная в жизни, в самой себе, и особенно, в мужском поле, обольстительница.

Женщина-начальница, по привычке желающая во что бы то ни стало быть начальницей и в сексе, навязчиво, по-учительски укрощающая романтические порывы и естественные потуги на лидерство мужчины.

Женщина-обслуживающий персонал – псевдодурочка, псевдонаив. Поиграв в дикарку поначалу, она быстро понимает, что почём, и входит во вкус пользования мужчиной с наибольшей для себя выгодой.

Неким исключением из правил становится союз поэта и музы, который базируется на совместном осуществлении очередного творческого проекта, а секс становится наградой женщине за удовлетворение эго Творца. Девиз один: "Не занимаемся сексом – чтобы творить. Занимаемся сексом – чтобы творить".

Поэтическую историю сочинитель, конечно, любит и больше себя самого и больше вздыхающей о его ласках похотливой самки. А аплодисменты, оживление и визуализация мыслей возбуждают его куда больше, чем обнажённые бёдра и грудь. Реальное тело втягивается им вглубь историй, придумываемых здесь и сейчас, и практически неспособно существовать вне контекста его гремучих фантазий. Однако, чемоданчик для поездки на, будем надеяться, "натуральное море", в финале всё-таки возникает.

В ритме похотливых судорог проходит весь спектакль. От женщин, которые устойчиво имеют вид шлюхи, и суетливого флирта, устаёшь. Чувствуешь голод… – аппетит к чему-то целостно-прекрасному, глубокому, тоску по не появившемуся персонажу. Это и есть хитрый режиссёрский ход, это и есть ружьё, которое стреляет. Ведь и в обыденной жизни, в нашей современной реальности от замаскированных шлюх, порой, рябит в глазах. Благородный тип женщины-мадонны в любые времена редкость, и сделай она шаг в реальный или сценический маскарад, всё действие перевернётся, завертится в другом порядке, ритме, темпе – шлюшки оцепенеют от зависти, а мужчины вспомнят, кто они есть на самом деле. Но… не всегда приходит это время – разгулявшаяся ни на шутку смерть затягивает в свой хоровод-смерч, и протянутая к чистоте рука исчезает никем не незамеченной...

Эта недосказанность, ожидание и тоска – эмоциональный мостик во второй хореодраматический спектакль, где женщина-ангел присутствует в роли ученицы и музы мужчины, наделённого властью истинного таланта – царя творчества, простого и благородного духом. От бездумного опасного увлечения плоти она спасена его сильной рукой – защищена от молодого дерзкого эгоизма мужчины-ловца побед, желающего поиграть наивной птичкой, обломать ей крылья и оставить умирать… посмеявшись над нею также, как он тихо или громко смеётся над всеми, кроме великого Себя.

Спектакль "Ричард III" смело смешивает пафос исторической хроники с обыденностью современного творческого мира, доказывая, что человек равен человеку и нечеловек равен нечеловеку в любые времена. "Ничего не меняется" – с незлобной, мудрой иронией констатирует в финале постановщик спектакля и исполнитель главной роли Михаил Лавровский. Хореограф не боится предельной простоты в изложении материала, смысловой посыл читаем однозначно всеми зрителями – подготовленными и неподготовленными. Михаил Лавровский считает, что слово и движение друг другу не помеха, а помощники, что танец есть моментальный выплеск сердца, и главное назначение его выражать большие страсти; но осмысление опыта, анализ происходящего внутри человека, мудрость жизни, идеи, её преображающие и толкающие вперёд – всё в словах – они итог эмоционального опыта, выношенный плод разума.

Двигатель действия спектакля – вечная тема власти: творческой власти, власти людей друг над другом, мужчины над женщиной, молодости над старостью и старости над молодостью.Кульминация спектакля приходится на сцену властного безумия.  Тело человека корчится, корёжится в руках власти. Корона на голове, как испанский сапожок – не награда, а скорее, пытка.

Мудрость моментально обращается в жестокость, прежние зажатые обиды выплёскиваются в месть, жажда приказов и их исполнения становится безудержной. Как некрасива эта злобная суета и как страшна! И в противопоставление – как прекрасен последний жёсткий, но спокойный, исполненный благородства жест человека, который смог обрести власть над самим собой. Сложно для всех, невозможно для многих – дойти до этой простой, казалось бы, победы. И вот оно – счастливое лицо единственной имеющей право на существование власти на земле. Именно тело Михаила Лавровского, Богом данная ему особая энергетика движений делает эту мысль настолько читаемой. От безобразия до красоты – один шаг. Мужская, преувеличенно жёсткая энергия разрушительна, если теряет опору созидания, которая хранится в сердце и разуме. Даже только ради этого финального аккорда, ради этих талантливо прожитых нескольких минут творческой жизни тела знаменитого танцовщика стоит сходить на спектакль.

Ясно понимаешь, что объединение двух пьес в одно целое неслучайно: если "Хоровод" о том, что современно и бренно, "Ричард" – о том, что вечно. Из этих двух полюсов – незаметности, скучноватой скорой лёгкой повседневности и неожиданно пронзающей её значительности, и состоит наша жизнь.

И конечно, хочется видеть продолжение Хореодрамы… продолжение пути мысли и чувства, шагающих рука об руку – продолжение русского пути хореографического искусства.