Не успев толком вырасти, русский contemporary dance незаметно состарился, и в нем уже назрел классический конфликт отцов и детей

(Фото: Александр Иванишин)

Есть такой не самый популярный в России отсек искусства — современный танец. Где-нибудь в Авиньоне его лидеры задают тон всему современному театральному процессу, давно тяготеющему к бессловесным способам выражения. У нас о нем знали понаслышке, а открыли по-крупному благодаря гастрольному валу девяностых. Тогда же возник в чистом поле наш родной гибрид, российский современный танец. На макушке лета в Москве происходят важные для него события — Летняя школа «Цех» и фестиваль невербального театра «Личное дело». Способ их бытия отражает состояние дел в русском contemporary dance.

Летняя школа по счету восьмая, а фестиваль всего третий, и такое соотношение чисел весьма показательно: после тотального господства классического балета и сувенирного народного танца российским артистам, во-первых, особо нечего показывать, а во-вторых, хочется учиться. Посредником между цивилизованным танц миром и страждущими студентами культпросветучилищ с бескрайних просторов родины стало московское Агентство театров танца «Цех» и его Летняя школа танца. Мастер-классы в ней дают несколько отечественных мастодонтов и зарубежные педагоги, причем география впечатляет — от Дании до Израиля и от Франции до США. У каждого свой класс, своя методика и вкусовые пристрастия — уж чем-чем, а многообразием выбора современный танец всем даст фору. В качестве эксперимента есть даже курс танца барокко и тай цзи цуань — после балетных образовательных диет такому замаху позавидуешь. Однако сводить потребности сторонников жанра только к школярству в «Цехе» не стали, справедливо решив, что художественный запал в такой ситуации очень кстати. На придуманном «Цехом» фестивале «Личное дело» убиваются два зайца: фестиваль манит стажеров из Соликамска и Уфы артистической перспективой, а в off-программе выступают московские педагоги школы, подкрепляя свой авторитет. В зале сидят их ученики — надо ли добавлять, что они, как правило, визжат от восторга?

На сцене же сосредоточенно трудятся люди, начинавшие русский contemporary dance почти двадцать лет назад. Вот ушедшая из классического балета в Gallina Aquatica Татьяна Гордеева — существо со строгим лицом, в рыжем банном чепце и платье-фуфайке — бьется о стены с ощущением непоправимой ограниченности пространства, украшая процесс вздохами высокой клоунады. В отличие от многих она умеет выстроить свой спектакль и сделать это без нажима. А идею соло приписывает отцу-основателю Русского инженерного театра АХЕ Павлу Семченко — может, потому и ассоциации действо вызывает самые разные, вплоть до рекламы непромокаемых ботов.


(Фото: Александр Иванишин)

Затем танцевальный проект «Онэ Цукер» в опусе под названием Luftmangel (есть у современного танца тяжелая привычка называть вещи с вывертом) пробует расчленить процесс дыхания на троих: один заглатывает воздух, другой прожевывает, третий переваривает и агонизирует. Здесь исследуют тело и реакции на электрошок — в диапазоне от легкой судороги до конвульсии в дугу. Затыкая одному танцовщику рот и нос, лишают подопытного воздуха, а потом делают искусственное дыхание и ржут неслышимым дурацким шуткам в такт жужжанию ЭКГ. Двигаются они под душераздирающий саундтрек очень профессионально и главную фишку припасают к концу: сей физически затратный опыт режиссер-танцовщик Тарас Бурнашев в какой-то момент пустил по второму кругу и дословно повторил от корки до корки.

А вот танцкомпания «По.В.С.Танцы» в «Практике вероятностей, или 0,07 м3 пустоты» блеснула взрослостью идей, коронной партерной техникой и техникой вообще (непривычный зритель не задумывается, что виртуозно грохнуться оземь тоже надо уметь). Плюс, увы, невытравляемой тягой к красивой позе, которой contemporary dance обычно стесняется. Здесь повторялись два стоп-кадра — завернутое вбок сидение на корточках и мунковский «Крик», а к финальному аккорду «По.В.С.Танцы» припасли групповое ню впятером — впрочем, целомудренное.


(Фото: Александр Иванишин)

Еще один получасовой спектакль вразрез с декларированной невербальностью фестиваля заговорил. Назывался он как клип на youtube «Бурнашев & Андрианов (live)»; видимо, и молчать дальше было уже некуда, и конкретность выражений заботила, в общем, вылился спектакль в печальный манифест поколения, просоленный иронией и сарказмом. На сцене двое, один нагишом нарезает по сцене круги, другой вещает в микрофон. Под такой примерно текст от своего лица: «Окончив институт радиотехники, я очутился в Классе экспрессивной пластики Геннадия Абрамова (культовая фигура российского театра со свойственным всем культовым набором качеств. — «Итоги»). Семь лет я упорно овладевал современным танцем и начатками экспрессии — и это накладывает определенный отпечаток на мое тело». Дальше еще веселее, потому что тоже правда: «СМИ обходят мое тело за версту, и это меня сильно угнетает». И еще пассаж по поводу застившей всем глаза и уши Айседоры Дункан, иконы современного танца в российском массовом сознании. Вокруг, после и вместо нее было много чего любопытного, замытого отечественной пропагандой за ненадобностью.


(Фото: Владимир Луповской)

На фестивале прислушивались к телу, к его состоянию и смутным чувствам, ему доверяли, оформляя это доверие в меру таланта и вкуса. Смотреть было тяжело, а временами любопытно, но общее впечатление такое, будто встретился с одноклассниками: все куда-то продвинулись и чего-то достигли, но в прин­ципе никаких неожиданностей. Зануда зудит, красотка красуется, веселый оболтус стал взрослым веселым оболтусом. Впрочем, есть качественные изменения: с пуризмом покончено, видимо, навсегда, на пристойном уровне техника движения и медийная обертка спектаклей. Есть не слишком оригинальные, но доношенные и додуманные свои идеи. Но есть и удивительные, не просчитанные поколением первопроходцев изменения. Например, что их ирония проскальзывает, новую публику не задев. И ведь публика сугубо своя, стажерская, фактически — продолжатели дела, вот только другая, в своем наивном восхищении задающая удручающие вопросы. Например: «А чего они нормально не танцуют?» — о вполне нагруженном смыслами небойком спектакле.


(Фото: Владимир Луповской)

Степень раскрепощенности у них другая. Но нет истории с обретением свободы своей собственной: они не выбирают между институтом радиотехники и маргинальной сценой, а сочетают; они приходят не из кружка народного танца, а из модного йога-клуба. Словом, пока мы размышляли, есть в России современный танец или нет, развивается он или умер, в нем уже назрел классический раскол отцов и детей. Русский contemporary незаметно состарился, не успев толком вырасти. А мы-то думали, что он еще маленький.

Лейла ГУЧМАЗОВА

Источник: Журнал 'Итоги'